Белинский В. Г. — Стихотворения М. Лермонтова. Спб. 1840. (Статья)
(Страница 6)

Теперь нам остается разобрать поэму Лермонтова «Мцыри». Пленный мальчик черкес воспитан был в грузинском монастыре; выросши, он хочет сделаться или его хотят сделать монахом. Раз была страшная буря, во время которой черкес скрылся. Три дня пропадал он, а на четвертый был найден в степи, близ обители, слабый, больной, и умирающий перенесен снова в монастырь. Почти вся поэма состоит из исповеди о том, что было с ним в эти три дня. Давно манил его к себе призрак родины, темно носившийся в душе его, как воспоминание детства. Он захотел видеть божий мир — и ушел.

Давным-давно задумал я
Взглянуть на дальние поля.
Узнать, прекрасна ли земля, —
И в час ночной, ужасный час,
Когда гроза пугала вас,
Когда, столпясь при алтаре,
Вы ниц лежали на земле,
Я убежал. О! я, как брат,
Обняться с бурей был бы рад!
Глазами тучи я следил,
Рукою молнию ловил.
Скажи мне, что средь этих стен
Могли бы дать вы мне взамен
Той дружбы краткой, но живой
Меж бурным сердцем и грозой. 44

Уже из этих слов вы видите, что за огненная душа, что за могучий дух, что за исполинская натура у этого мцыри! Это любимый идеал нашего поэта, это отражение в поэзии тени его собственной личности. Во всем, что ни говорит мцыри, веет его собственным духом, поражает его собственною мощью. Это произведение субъективное.

Кругом меня цвел божий сад;
Растений радужный наряд
Хранил следы небесных слез,
И кудри виноградных лоз
Вились, красуясь меж дерев

Прозрачной зеленью листов;
И грозды полные на них,
Серег подобье дорогих,
Висели пышно, и порой
К ним птиц летал пугливый рой.
И снова я к земле припал,
И снова вслушиваться стал
К волшебным, странным голосам.
Они шептались по кустам,
Как будто речь свою вели
О тайнах неба и земли;

И все природы голоса
Сливались тут; не раздался
В торжественный хваленья час
Лишь человека гордый глас.
Всё, что я чувствовал тогда,
Те думы — им уж нет следа;
Но я б желал их рассказать,
Чтоб жить, хоть мысленно, опять.
В то утро был небесный свод
Так чист, что ангела полет
Прилежный взор следить бы мог;
Он так прозрачно был глубок,
Так полон ровной синевой!
Я в нем глазами и душой
Тонул, пока полдневный зной
Мои мечты не разогнал,
И жаждой я томиться стал.
.
Вдруг голос — легкий шум шагов.
Мгновенно скрывшись меж кустов,
Невольным трепетом объят,
Я поднял боязливый взгляд,
И жадно вслушиваться стал,
И ближе, ближе всё звучал
Грузинки голос молодой,
Так безыскусственно-живой,
Так сладко-вольный, будто он
Лишь звуки дружеских имен
Произносить был приучен.
Простая песня то была,
Но в мысль она мне залегла,
И мне, лишь сумрак настает,
Незримый дух ее поет.
Держа кувшин над головой,
Грузинка узкою тропой
Сходила к берегу. Порой
Она скользила меж камней,
Смеясь неловкости своей,
И беден был ее наряд;
И шла она легко, назад
Изгибы длинные чадры
Откинув. Летние жары
Покрыли тенью золотой

Лицо и грудь ее; и зной
Дышал от уст ее и щек,
И мрак очей был так глубок,
Так полон тайнами любви,
Что думы пылкие мои
Смутились. Помню только я
Кувшина звон, когда струя
Вливалась медленно в него,
И шорох. больше ничего.
Когда же я очнулся вновь
И отлила от сердца кровь,
Она была уж далеко;
И шла хоть тише — но легко.
Стройна под ношею своей,
Как тополь, царь ее полей!

Мцыри сбивается с пути, желая пробраться в родную сторону, воспоминание которой смутно живет в душе его.

Напрасно в бешенстве, порой,
Я рвал отчаянной рукой
Терновник, спутанный плющом:
Всё лес был, вечный лес кругом,
Страшней и гуще каждый час;
И миллионом черных глаз
Смотрела ночи темнота
Сквозь ветви каждого куста.
Моя кружилась голова;
Я стал влезать на дерева;
Но даже на краю небес
Всё тот же был зубчатый лес.
Тогда на землю я упал
И в исступлении рыдал
И грыз сырую грудь земли,
И слезы, слезы потекли
В нее горячею росой.
Но, верь мне, помощи людской
Я не желал. Я был чужой
Для них навек, как зверь степной;
И если б хоть минутный крик
Мне изменил — клянусь, старик,
Я б вырвал слабый мой язык.
Ты помнишь, в детские года
Слезы не знал я никогда;
Но тут я плакал без стыда.
Кто видеть мог? Лишь темный лес,
Да месяц, плывший средь небес!
Озарена его лучом,
Покрыта мохом и песком,
Непроницаемой стеной
Окружена, передо мной
Была поляна. Вдруг по ней
Мелькнула тень, и двух огней
Промчались искры. и потом

Какой-то зверь одним прыжком
Из чащи выскочил и лег,
Играя, навзничь на песок.
То был пустыни вечный гость —
Могучий барс. Сырую кость
Он грыз и весело визжал;
То взор кровавый устремлял,
Мотая ласково хвостом,
На полный месяц, — и на нем
Шерсть отливалась серебром.
Я ждал, схватив рогатый сук,
Минуту битвы; сердце вдруг
Зажглося жаждою борьбы
И крови. Да, рука судьбы
Меня вела иным путем.
Но нынче я уверен в том,
Что быть бы мог в краю отцов
Не из последних удальцов.
Я ждал. И вот в тени ночной
Врага почуял он, и вой
Протяжный, жалобный как стон
Раздался вдруг. и начал он
Сердито лапой рыть песок,
Встал на дыбы, потом прилег,
И первый бешеный скачок
Мне страшной смертию грозил.
Но я его предупредил.
Удар мой верен был и скор.
Надежный сук мой, как топор,
Широкий лоб его рассек.
Он застонал как человек,
И опрокинулся. Но вновь,
Хотя лила из раны кровь
Густой, широкою волной, —
Бой закипел, смертельный бой!
Ко мне он кинулся на грудь;
Но в горло я успел воткнуть
И там два раза повернуть
Мое оружье. Он завыл,
Рванулся из последних сил,
И мы, сплетясь как пара змей,
Обнявшись крепче двух друзей,
Упали разом, и во мгле
Бой продолжался на земле.
И я был страшен в этот миг:
Как барс пустынный, зол и дик,
Я пламенел, визжал как он;
Как будто сам я был рожден
В семействе барсов и волков
Под свежим пологом лесов.
Казалось, что слова людей
Забыл я — и в груди моей
Родился тот ужасный крик,
Как будто с детства мой язык

К иному звуку не привык.
Но враг мой стал изнемогать,
Метаться, медленней дышать.
Сдавил меня в последний раз.
Зрачки его недвижных глаз
Блеснули гордо — и потом
Закрылись тихо вечным сном;
Но с торжествующим врагом
Он встретил смерть лицом к лицу,
Как в битве следует бойцу.

Блуждая в лесу, голодный и умирающий, мцыри вдруг увидел с ужасом, что воротился опять к своему монастырю. Выписываем окончание поэмы:

Прощай, отец. дай руку мне:
Ты чувствуешь, моя в огне.
Знай: этот пламень с юных дней
Таяся, жил в груди моей;
Но ныне пищи нет ему,
И он прожог свою тюрьму
И возвратится вновь к тому,
Кто всем законной чередой
Дает страданье и покой.
.
Когда я стану умирать,
И, верь, тебе не долго ждать —
Ты перенесть меня вели
В наш сад, в то место, где цвели
Акаций белых два куста.
Трава меж ними так густа,
И свежий воздух так душист,
И так прозрачно-золотист
Играющий на солнце лист!
Там положить вели меня.
Сияньем голубого дня
Упьюся я в последний раз.
Оттуда виден и Кавказ!
Быть может, он с своих высот
Привет прощальный мне пришлет,
Пришлет с прохладным ветерком.
И близ меня перед концом
Родной опять раздастся звук!
И стану думать я, что друг,
Иль брат, склонившись надо мной,
Отер внимательной рукой
С лица кончины хладный пот,
И что вполголоса поет
Он мне про милую страну.
И с этой мыслью я засну,
И никого не прокляну!

Из наших выписок вполне видна мысль поэмы; эта мысль отзывается юношескою незрелостию, и если она дала возможность поэту рассыпать перед вашими глазами такое богатство самоцветных камней поэзии, — то не сама собою, а точно как странное содержание иного посредственного либретто дает гениальному композитору возможность создать превосходную оперу. Недавно кто-то, резонерствуя в газетной статье о стихотворениях Лермонтова, назвал его «Песню про царя Ивана Васильевича, удалого опричника и молодого купца Калашникова» произведением детским, а «Мцыри» — произведением зрелым: глубокомысленный критикан, рассчитывая по пальцам время появления той и другой поэмы, очень остроумно сообразил, что автор был тремя годами старше, когда написал «Мцыри», и из этого казуса весьма основательно вывел заключение: ergo * ) «Мцыри» зрелее. 45 Это очень понятно: у кого нет эстетического чувства, кому не говорит само за себя поэтическое произведение, тому остается гадать о нем по пальцам или соображаться с метрическими книгами.

Но несмотря на незрелость идеи и некоторую натянутость в содержании «Мцыри», — подробности и изложение этой поэмы изумляют своим исполнением. Можно сказать без преувеличения, — что поэт брал цвета у радуги, лучи у солнца, блеск у молнии, грохот у громов, гул у ветров, — что вся природа сама несла и подавала ему материалы, когда писал он эту поэму. Кажется, будто поэт до того был отягощен обременительною полнотою внутреннего чувства, жизни и поэтических образов, что готов был воспользоваться первою мелькнувшею мыслию, чтоб только освободиться от них, — и они хлынули из души его, как горящая лава из огнедышущей горы, как море дождя из тучи, мгновенно объявшей собою распаленный горизонт, как внезапно прорвавшийся яростный поток, поглощающий окрестность на далекое расстояние своими сокрушительными волнами. Этот четырехстопный ямб с одними мужескими окончаниями, как в «Шильйонском узнике», звучит и отрывисто падает, как удар меча, поражающего свою жертву. Упругость, энергия и звучное, однообразное падение его удивительно гармонируют с сосредоточенным чувством, несокрушимою силой могучей натуры и трагическим положением героя поэмы. А между тем, какое разнообразие картин, образов и чувств! тут и бури духа, и умиление сердца, и вопли отчаяния, и тихие жалобы, и гордое ожесточение, и кроткая грусть, и мраки ночи, и торжественное величие утра, и блеск полудня, и таинственное обаяние вечера. Многие положения изумляют своею верностью: таково место, где мцыри описывает свое замирание подле монастыря, когда грудь его пылала предсмертным огнем, когда над усталою головою уже веяли успокоительные сны смерти и носились ее фантастические видения. Картины природы обличают кисть великого мастера: они дышат грандиозностью и роскошным блеском фантастического Кавказа. Кавказ взял полную дань с музы нашего поэта. Странное дело! Кавказу как будто суждено быть колыбелью наших поэтических талантов, вдохновителем и пестуном их музы, поэтическою их родиною! Пушкин посвятил Кавказу одну из первых своих поэм — «Кавказского пленника», и одна из последних его поэм — «Галуб» тоже посвящена Кавказу; несколько превосходных лирических стихотворений его также относятся к Кавказу. Грибоедов создал на Кавказе свое «Горе от ума»: дикая и величавая природа этой страны, кипучая жизнь и суровая поэзия ее сынов вдохновили его оскорбленное человеческое чувство на изображение апатического, ничтожного круга Фамусовых, Скалозубов, Загорецких, Хлестовых, Тугоуховских, Репетиловых, Молчалиных — этих карикатур на природу человеческую. И вот является новый великий талант — и Кавказ делается его поэтическою родиною, пламенно-любимою им; на недоступных вершинах Кавказа, венчанных вечным снегом, находит он свой Парнасс; в его свирепом Тереке, в его горных потоках, в его целебных источниках находит он свой Кастальский ключ, свою Ипокрену. Как жаль, что не напечатана другая поэма Лермонтова, действие которой совершается тоже на Кавказе, и которая в рукописи ходит в публике, как некогда ходило «Горе от ума»: мы говорим о «Демоне». Мысль этой поэмы глубже и несравненно зрелее, чем мысль «Мцыри», и, хотя исполнение ее отзывается некоторою незрелостью, но роскошь картин, богатство поэтического одушевления, превосходные стихи, высокость мыслей, обаятельная прелесть образов ставят ее несравненно выше «Мцыри» и превосходят всё, что можно сказать в ее похвалу. Это не художественное создание, в строгом смысле искусства; но оно обнаруживает всю мощь таланта поэта и обещает в будущем великие художественные создания.

Говоря вообще о поэзии Лермонтова, мы должны заметить в ней один недостаток: это иногда неясность образов и неточность в выражении. Так, например, в «Дарах Терека», где сердитый поток описывает Каспию красоту убитой казачки, очень неопределенно намёкнуто и на причину ее смерти, и на ее отношения к гребенскому казаку.

По красотке-молодице
Не тоскует над рекой
Лишь один во всей станице
Казачина гребенской.
Оседлал он вороного,
И в горах, в ночном бою,
На кинжал чеченца злого
Сложит голову свою.

Здесь на догадку читателя оставляется три случая, равно возможные: или, что чеченец убил казачку, а казак обрек себя мщению за смерть своей любезной; или что сам казак убил ее из ревности и ищет себе смерти, или что он еще не знает о погибели своей возлюбленной, и потому не тужит о ней, готовясь в бой. Такая неопределенность вредит художественности, которая именно в том и состоит, что говорит образами определенными, выпуклыми, рельефными, вполне выражающими заключенную в них мысль. Можно найти в книжке Лермонтова пять-шесть неточных выражений, подобных тому, которыми оканчивается его превосходная пьеса «Поэт»:

Проснешься ль ты опять, осмеянный пророк?
Иль никогда, на голос мщенья,
Из золотых ножен не вырвешь свой клинок,
Покрытый ржавчиной презренья.

Ржавчина презренья — выражение неточное и слишком сбивающееся на аллегорию. Каждое слово в поэтическом произведении должно до того исчерпывать всё значение требуемого мыслью целого произведения, чтоб видно было, что нет в языке другого слова, которое тут могло бы заменить его. Пушкин, и в этом отношении, величайший образец: во всех томах его произведений едва ли можно найти хоть одно сколько-нибудь неточное или изысканное выражение, даже слово. Но мы говорим не больше, как о пяти или шести пятнышках в книге

Лермонтова: всё остальное в ней удивляет силою и тонкостью художественного такта, полновластным обладанием совершенно покоренного языка, истинно-пушкинской точностью выражения.

Бросая общий взгляд на стихотворения Лермонтова, мы видим в них все силы, все элементы, из которых слагается жизнь и поэзия. В этой глубокой натуре, в этом мощном духе всё живет; им всё доступно, всё понятно; они на всё откликаются. Он всевластный обладатель царства явлений жизни, он воспроизводит их как истинный художник; он поэт русский в душе — в нем живет прошедшее и настоящее русской жизни; он глубоко знаком и с внутренним миром души. Несокрушимая сила и мощь духа, смирение жалоб, елейное благоухание молитвы, пламенное, бурное одушевление, тихая грусть, кроткая задумчивость, вопли гордого страдания, стоны отчаяния, таинственная нежность чувства, неукротимые порывы дерзких желаний, целомудренная чистота, недуги современного общества, картины мировой жизни, хмельные обаяния жизни, укоры совести, умилительное раскаяние, рыдания страсти и тихие слезы, как звук за звуком, льющиеся в полноте умирённого бурей жизни сердца, упоения любви, трепет разлуки, радость свидания, чувство матери, презрение к прозе жизни, безумная жажда восторгов, полнота упивающегося роскошью бытия духа, пламенная вера, мука душевной пустоты, стон отвращающегося самого себя чувства замершей жизни, яд отрицания, холод сомнения, борьба полноты чувства с разрушающею силою рефлексии, падший дух неба, гордый демон и невинный младенец, буйная вакханка и чистая дева — всё, всё в поэзии Лермонтова: и небо и земля, и рай и ад. По глубине мысли, роскоши поэтических образов, увлекательной, неотразимой силе поэтического обаяния, полноте жизни и типической оригинальности, по избытку силы, бьющей огненным фонтаном, его создания напоминают собою создания великих поэтов. Его поприще еще только начато, и уже как много им сделано, какое неистощимое богатство элементов обнаружено им: чего же должно ожидать от него в будущем. Пока еще не назовем мы его ни Байроном, ни Гёте, ни Пушкиным, и не скажем, чтоб из него со временем вышел Байрон, Гёте или Пушкин: ибо мы убеждены, что из него выйдет ни тот, ни другой, ни третий, а выйдет — Лермонтов.

Знаем, что наши похвалы покажутся большинству публики преувеличенными; но мы уже обрекли себя тяжелой роли говорить резко и определенно то, чему сначала никто не верит, но в чем скоро все убеждаются, забывая того, кто первый выговорил сознание общества и на кого оно за это смотрело с насмешкою и неудовольствием. Для толпы немо и безмолвно свидетельство духа, которым запечатлены создания вновь явившегося таланта: она составляет свое суждение не по самым этим созданиям, а по тому, что о них говорят сперва люди почтенные, литераторы заслуженные, а потом, что говорят о них все. Даже, восхищаясь произведениями молодого поэта, толпа косо смотрит, когда его сравнивают с именами, которых значения она не понимает, но к которым она прислушалась, которых привыкла уважать на-слово. Для толпы не существуют убеждения истины: она верит только авторитетам, а не собственному чувству и разуму — и хорошо делает. Чтоб преклониться перед поэтом, ей надо сперва прислушаться к его имени, привыкнуть к нему, и забыть множество ничтожных имен, которые на минуту похищали ее бессмысленное удивление. Procul profani ** ) .

Как бы то ни было, но и в толпе есть люди, которые высятся над нею: они поймут нас. Они отличат Лермонтова от какого-нибудь фразера, который занимается стукотнёю звучных слов и богатых рифм, который вздумает почитать себя представителем национального духа потому только, что кричит о славе России (нисколько не нуждающейся в этом) и вандальски смеется над издыхающею, будто бы, Европою, делая из героев ее истории что-то похожее на немецких студентов.. 46 Мы уверены, что и наше суждение о Лермонтове отличат они от тех производств в «лучшие писатели нашего времени, над сочинениями которых (будто бы) примирились все вкусы и даже все литературные партии», таких писателей, которые действительно обнаруживают замечательное дарование, но лучшими могут казаться только для малого кружка читателей того журнала, в каждой книжке которого печатают они по одной и даже по две повести. 47 Мы уверены, что они поймут как должно и ропот старого поколения, которое, оставшись при вкусах и убеждениях цветущего времени своей жизни, упорно принимает неспособность свою сочувствовать новому и понимать его — за ничтожность всего нового.

И мы видим уже начало истинного (не шуточного) примирения всех вкусов и всех литературных партий над сочинениями Лермонтова, — и уже не далеко то время, когда имя его в литературе сделается народным именем, и гармонические звуки его поэзии будут слышимы в повседневном разговоре толпы, между толками ее о житейских заботах.

Конспектирование статей В. Г. Белинского «Сочинения Александра Пушкина»

Конспект – краткое изложение содержания статьи (лекции, книги). Конспект не должен быть шаблон­ным, состоящим из набора цитат. Конспект есть само­стоятельное осмысление важнейших положений, дока­зательств, имеющихся в изучаемой статье.

Просмотр содержимого документа
«Конспектирование статей В. Г. Белинского «Сочинения Александра Пушкина»»

Конспектирование складывается из нескольких этапов:

1. Ознакомительный этап. Вся статья вни­мательно прочитывается, во время чтения делаются пометки на полях (простым карандашом) – отмечаются основные положения, аргументы, особо выделя­ются важные и точные определения, которые потом
включаются в конспект.

После прочтения вырисовывается общий план ста­тьи, который сначала надо записать на черновике, а потом пункты плана перенести на поля чистовика конспекта.

2. Составление конспекта. Статья вторич­но прочитывается по разделам и конспектируется, т. е. кратко излагаются своими словами содержание разде­ла, основные его мысли, утверждения, определения (тезисы, положения) и доводы. Наиболее яркие и точ­ные формулировки или цитируются в контексте своего предложения, или целиком включаются в конспект как цитаты. Таким образом конспектируется каждый раз­дел статьи.

3. Завершающий этап. Статья ещё раз просматривается, потом прочитывается конспект, сопоставляется со статьёй. Пропущенные мысли (краткие) записываются па полях, а значительные – в конце конспекта.

В. Г. Белинский. «Сочинения Александра Пушкина»

I. Место романа в творчестве Пушкина.

II. «Евгений Онегин» есть поэма историческая».

III. «Евгений Онегин» – «национально-русское произведение».

IV. «Онегин» есть поэтически верная действительности картина русского общества в известную эпоху».

V. Образ Онегина.

1. Характерные черты личности героя.

2. Отношение Онегина к Татьяне.

3.Дальнейшая судьба главного героя романа.

VI. Образ Ленского.

1. «Романтик и по натуре и по духу времени».

2. Ленские теперь – «самые пустые и пошлые люди».

I. В начале статьи Белинский, говоря о месте и зна­чении романа в творчестве писателя, отмечает, что «Онегин» есть самое задушевное произведение Пушкина. В этом романе более, чем в других сочинениях, отразилась «личность поэта»: «Здесь вся жизнь, вся душа, вся любовь его; здесь его чувства, понятия, иде­алы. Оценить такое произведение – значит оценить самого поэта во всём объёме его творческой деятель­ности» – так утверждает критик неразрывную связь личности Пушкина и его творения.

II. Белинский называет «Евгения Онегина» «поэ­мой исторической в полном смысле слова, хотя в числе её героев нет ни одного исторического лица». Кри­тик объясняет это утверждение тем, что «прежде все­го в «Онегине» мы видим поэтически воспроизведён­ную картину русского общества, взятого в одном из интереснейших моментов его развития». Это «поэма историческая» и потому, что «в ней Пушкин является не просто поэтом только, но и представителем впервые
пробудившегося общественного самосознания». Кри­тик даёт понять, что историческая атмосфера присут­ствует во всех эпизодах и картинах романа, в обрисов­ке основных героев и второстепенных персонажей.

III. Белинский определяет роман «Евгений Онегин» как «произведение в высшей степени художественное», народное, «в высшей степени оригинальное и нацио­нально-русское». Только «с Пушкиным русская поэ­зия из робкой ученицы явилась даровитым и опытным мастером». Белинский считает, что «первая истинно национально-русская поэма в стихах была и есть –
«Евгений Онегин». Критик иронизирует над теми, кто смешивает «народность» с «простонародностью», или псевдонародностью, сводившейся к внешнему изобра­жению отдельных сторон «низкого быта», высмеивает славянофильский национализм с его «лапотно-сермяжными мнениями» о том, будто бы прогресс русской жизни со времён Петровских реформ есть отступление от русской национальности и народности, «будто бы русский во фраке или русская в корсете – уже не рус­ские и что русский дух даёт себя чувствовать только
там, где есть зипун, лапти, сивуха и кислая капуста». Белинский называет такое представление о народно­сти «маниловщиной». Для подтверждения своих мыслей критик приводит слова Гоголя: «Истинная нацио­нальность состоит не в описании сарафана, но в самом духе народа. Поэт даже может быть и тогда национа­лен, когда описывает совершенно сторонний мир, но
глядит на него глазами своей национальной стихии, глазами всего народа…» Пушкин, отмечает Белинский, умел «разгадать тайну народной психеи», а значит, умел «равно быть верным действительности при изо­бражении и низших, и средних, и высших сословий». Критик подчёркивает, что «великий национальный по­эт равно умеет заставить говорить и барина и мужика их языком». Итак, по словам Белинского, «тайна национальности каждого парода заключается не в его одежде и кухне, а в его, так сказать, манере понимать вещи», в правдивом изображении действительности. Если изображение жизни верно, то и народно.

IV. Важнейшим принципом реализма критик счи­тает всесторонность (универсализм) и правдивость; «Он взял эту жизнь, как она есть, не отвлекая от неё только одних поэтических её мгновений; взял её со всем холодом, со всею её прозою и пошлостию».

Утверждая, что «„Онегин” есть поэтически верная действительности картина русского общества в из­вестную эпоху», Белинский далее делает экскурс в прошлое, прослеживая, как со времён Петра Вели­кого развивался в России класс дворянства, как пре­вращался он – в лице лучших своих представителей – в носителя просвещения и прогресса. Передовые дво­ряне сформировались отдельно «от массы народа по своему образу жизни». 1812 год потряс Россию, «про­будил её спящие силы и открыл в ней новые, дотоле не известные источники сил», «возбудил народное со­знание и народную гордость и всем этим способство­вал зарождению публичности, как началу обществен­ного мнения».

V. В романе «Пушкин изобразил русское общество в одном из фазисов его образования, его развития» «в лице Онегина, Ленского и Татьяны», т. е. взяты чув­ствующие и мыслящие герои, а не вообще представи­тели дворян. Белинский пишет о Пушкине: «Он лю­бил сословие, в котором почти исключительно выра­зился прогресс русского общества и к которому
принадлежал сам, – и в «Онегине» он решился пред­ставить нам внутреннюю жизнь этого сословия, а вме­сте с ним и общество в том виде, в каком оно находи­лось в избранную им эпоху. » 1. С аристократизмом Онегина критик связывает его лучшие качества: ум, естественность, искренность, бескорыстие, доброту, благородство, преданность вы­соким мечтаниям, силу чувства, недовольство собою и окружающей жизнью. Онегин – человек «света», но человек с недюжинными задатками. Вся трагедия его в том, что нет для него условий развернуться, обнаружить себя: «. бездеятельность и пошлость жизни душат его; он даже не знает, чего ему надо, чего ему хочется; но он знает, и очень хорошо знает, что ему не надо, что ему не хочется того, чем так довольна, так счастлива самолюбивая посредственность». Было бы неверно обвинять героя в безнравственности, «совер­шенно отрицать в Онегине душу и сердце, видеть в нём человека холодного, сухого и эгоиста по натуре». Бе­линский пишет: «Светская жизнь не убила в Онегине чувства, а только охолодила к бесплодным страстям и мелочным развлечениям». Неудовлетворённость, ра­зочарованность, озлобленный ум – свидетельства то­го, насколько герой выше светского общества. Критик подчёркивает, что не натура, не страсти, не заблуж­дения и предрассудки сделали Онегина таким, а вре­мя, век, воспитание. Неумение найти смысл жизни, применить свои богатые силы – это болезнь века, со­циальная трагедия; её корни – в уродливости совре­менной эпохи, типичным представителем которой и яв­ляется Онегин. Не случайно Белинский, говоря об эгоизме героя, делает существенную оговорку: «стра­дающий эгоист», «эгоист поневоле». Это точная фор­мула. Жизнь Онегина – это страдание, но «страдание истинное, без котурна, без ходуль, без драпировки, без фраз». Томящее Онегина после путешествия чувство – «тоска, тоска!», под которой спрятано глубокое и истинное страдание честной, умной, открытой к доб­ру личности, – передавало драму передовых людей того времени. В то же время Белинский понимает, что нравственные страдания героя – показатель великого общественного пробуждения. Вот почему появление типа Онегина, который Пушкин открыл в русской действительности, есть «акт сознания русского общества», этап его духовного развития.

2. Характер Онегина Белинский рассматривает в его развитии. Говоря о встрече героя с Татьяной в деревне, критик подчёркивает как определяющую черту в поведении Евгения неподдельное и безуслов­ное благородство. Онегин перерождается под влияни­ем своей любви к Татьяне, о чём свидетельствует его послание: «Письмо Онегина к Татьяне горит страстью; в нём уже нет иронии, нет светской умеренности, светской маски… он бросился в эту борьбу… со всем безумством искренней страсти, которая так и дышит в каждом слове его письма». Роман оканчивается от­поведью Татьяны, и «читатель навсегда расстаётся с Онегиным в самую злую минуту его жизни. »

3. Рассуждая о развитии образа героя в дальней­шем, Белинский не исключает возможности его духов­ного возрождения. Об этом говорят следующие мно­гозначительные строки: «Что сталось с Онегиным по­том? Воскресила ли его страсть для нового, более со­образного с человеческим достоинством страдания? Или убила она все силы души его, и безотрадная тос­ка его обратилась в мёртвую, холодную апатию? – Не знаем, да и на что нам знать это, когда мы знаем, что силы этой богатой натуры остались без приложения, жизнь без смысла, а роман без конца?» Дальнейшее развитие личности Онегина критик ставил в зависи­мость от жизненных обтоятельств, в которых он мог бы оказаться. «Онегин – характер действительный, в том смысле. что он мог быть счастлив или несчаст­лив только в действительности и через действитель­ность».

Белинский считает, что в незавершённости произве­дения – глубокий и много говорящий смысл, что ро­ман «без конца» был предопределён самой жизнью, ибо развязка событии не была ещё дана историей. В то же время роман закончен: «. поэт, благодаря сво­ему творческому инстинкту, мог написать полное и оконченное сочинение. и умел остановиться именно там, где роман сам собою чудесно заканчивается и развязывается, – на картине потерявшегося, после объяснения с Татьяною, Онегина».

VI. «В Ленском Пушкин изобразил характер, совершенно противоположный характеру Онегина, ха­рактер совершенно отвлечённый, совершенно чуждый действительности». Ленский был «романтик и по на­туре и по духу времени. Это было существо, доступ­ное всему прекрасному, высокому, душа чистая и бла­городная». Но в то же время критик отмечает в нём полнейшее незнание жизни, оторванность от неё: «. вечно толкуя о жизни, никогда не знал её». Лен­ский полюбил Ольгу, видя в ней «романтическую меч­ту, нимало не подозревая будущей барыни». Критик заключает, что «люди, подобные Ленскому. или пе­рерождаются в совершенных филистеров, или. делаются… устарелыми мистиками и мечтателями… Ленские не перевелись и теперь; они только переродились. В них уже не осталось ничего, что так обаятельно прекрасно было в Ленском. Словом, это теперь самые несносные, самые пустые и пошлые люди».

В. Г. Белинский. «Сочинения Александра Пушкина»

I. Образ Татьяны.

1. Окружающая обстановка, условия, в которых воспи­тывалась героиня.

2. «Существо исключительное» в своей среде.

Сочинения Александра Пушкина

Содержание

Статья пятая [ править ]

Пушкин стал первым поэтом-художником Руси. Он дал ей поэзию как искусство, а не только как прекрасный язык чувств. Все предшествующие Пушкину относятся, как малые и великие реки — к морю, которое пополняется их водами. Поэзия Пушкин была этим морем. Такое сравнение не может быть оскорбительным, даже для таких замечательных поэтов как Жуковский, Батюшков…

Самые первые и незрелые юношеские произведения Пушкина — «Руслан и Людмила», «Братья разбойники, «Кавказский пленник», «Бахчисарайский фонтан» открыли новую эпоху в истории русской поэзии.

Пушкину не нужно было ездить в Италию за картинами прекрасной природы; прекрасная природа была у него под рукой здесь, на Руси, на её степях, под вечно серым небом, с её печальными деревнями и богатыми и бедными городами. Осень для него лучше весны или лета. Русская зима лучше русского лета.

Поэзия Пушкина удивительно верна русской действительности, на этом основании он признан русским национальным народным поэтом. Чувства, лежащие в основе его лирических произведений, всегда тихи, кротки, глубоки, гуманны.

Содержание небольших произведений Пушкина — почти всегда любовь и дружба, как чувства, бывшие непосредственным источником счастья и горя всей его жизни. Он ничего не отрицает, ничего не проклинает, на всё смотрит с любовью и благословением. Сама грусть его необыкновенно светла и прозрачна. У Пушкина всякое чувство прекрасно как чувство изящное, благородное.

Мы не знаем на Руси более нравственного великого поэта, чем Пушкин.

Статья восьмая. «Евгений Онегин» [ править ]

«Онегин» самое задушевное произведение Пушкина, самое любимое его дитя. Личность поэта отразилась в нём с полнотой, светло и ясно, здесь вся жизнь, вся душа, вся любовь его; здесь его чувства, понятия, идеалы. «Евгений Онегин» был первым национально-художественным произведением как «Горе от ума», «Мёртвые души», «Герой нашего времени».

В романе «Евгений Онегин» не один, а два героя: Евгений и Татьяна. Многие читатели увидели в Онегине гордую холодность и сухое надменное бездушие. Но это не так. Онегин не гений, не великий человек, а просто «добрый малый, как вы да я, как целый свет». Но при этом недюжинный человек. Самолюбивая посредственность провозгласила его «безнравственным», отняла у него страсть сердца, теплоту души, доступность всему доброму и прекрасному.

Онегин — страдающий эгоист. эгоист поневоле. Такова его судьба. Большинство читателей было удивлено, как Онегин, получив письмо Татьяны, мог не влюбиться в неё, — и ещё, как тот самый Онегин, который холодно отверг чистую, наивную любовь прекрасной девушки, потом страстно влюбился в великолепную светскую даму?

Роман оканчивается отповедью Татьяны.

Статья девятая. «Евгений Онегин» (окончание) [ править ]

Подвиг Пушкина в том, что он первый поэтически воспроизвёл в лице Татьяны русскую женщину.

Натура Татьяны глубока и сильна. Страстно влюблённая, простая деревенская девушка, потом светская дама, Татьяна всегда одна и та же. Она была задумчива с детских лет. Это украшало её однообразную жизнь. Повзрослев, она пристрастилась к чтению романов. Любовь для неё могла быть величайшим блаженством или величайшим бедствием жизни.

Пушкин писал «Онегина» несколько лет, поэт рос вместе с ним. Последние две главы резко отличаются от первых шести: они принадлежат уже к высшей, зрелой эпохе художественного развития поэта.

«Онегина» можно назвать энциклопедией русской жизни и в высшей степени народным произведением. Поэма имела огромное влияние на современную ей и на последующую русскую литературу.

Белинский статья 6

КОММЕНТАРИИ

СОЧИНЕНИЯ ДЕРЖВАВИНА

Впервые — «Отечественные записки». 1843. № 3. Отд. V. С. 1 — 30. Печатается в сокращенном виде по изд.: Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. Т. VI. М., 1955. С. 622 — 658.
Неточная цитата из оды «На смерть князя Александра Ивановича Мещерского». У Державина:

Лик (церк.-сл.) — собрание поющих и пляшущих. Отсюда: ликование — торжественно-веселое времяпрепровождение. «Где пиршеств раздавались лики» — означает «веселое застолье, сопровождаемое хором певчих и плясками».
Клик — неестественно громкий, на высокой ноте, пронзительный крик, выкрик, возглас. Отсюда: кликушество — болезнь, которая сопровождается (проявляется) громкими истеричными, надрывными криками. Клики могут быть радостно-ликующими («победные клики») или горестно-скорбными («надрывно-безысходные клики», «вопли»). «Надгробные там воют клики» — означает ритуал оплакивания покойника, сопровождаемый воплями («воем») плакальщиц («воплениц»). Поменяв местами слова «клики» и «лики», Белинский совершает ошибку: если «клики» — в значении «радостные, громкие возгласы» действительно могут раздаваться на пиршествах, то «лики» — веселое хоровое пение с плясками, «ликование» у гроба умершего не только не допустимы, они просто невозможны.

Умеренность горацианская — принцип жизни, который утверждал в своих одах римский поэт Гораций: «лови день», «довольствуйся малым», держись «золотой середины».

Фалернское — один из лучших сортов итальянского вина, производимого в Северной Кампании, в местечке Фалерно.

Каймак — толстая пленка, которая снимается с поверхности кипящего молока в виде «блина», топленые «сливки» (В. И. Даль).

Алиатико — виноградное вино, производимое в одной из провинций Италии; мозель — вино из винограда, растущего в долинах реки Мозель, левого притока Рейна.

Зельцерская (зельтерская) вода — минеральная вода из источников Зельтерса (земля Гессен в ФРГ).

Вертеп — пещера, в данном случае — грот, искусственное архитектурное сооружение в виде небольшой, неглубокой пещеры.

Нимфа (гр.) — юная дева; в античной мифологии: божества, олицетворявшие силы природы (воды, земли, воздуха), изображались в виде прекрасных молодых девушек, которые проводили время на лоне природы — водили хороводы, пели и играли на речных берегах, на опушках и т. п.

Пенелопа — жена Одиссея, героя поэмы Гомера. Во время многолетних странствий ее мужа «первые люди» Греции — «женихи бесстыдные» ее «нудили упорно ко браку». Не желая вступать «в брак с ненавистными», она пошла на хитрость, заявив, что выберет одного из них, как только кончит ткать «покров гробовой» для «богатого старца Лаэрта». Днем она у всех на виду ткала, «а ночью, факел зажегши, сама все натканное днем распускала», надеясь таким образом протянуть время до возвращения супруга, сохранив ему верность.

Перловый — жемчужно-белый; перл — жемчуг.

. Увядший жизни цвет. А. С. Пушкин. «Евгений Онегин». Глава вторая, строфа X. У Пушкина: «. поблеклый жизни цвет».

И предков скучны нам роскошные забавы. — из стихотворения М. Ю. Лермонтова «Дума».

Хрия — рассуждение или высказывание, построенное по определенной форме. (См.: Ломоносов М. В. Риторика. § 254—265.)

То было тьма без темноты. — из поэмы Д.-Г. Байрона «Шильонский узник» в переводе В. А. Жуковского.

Река времен в своем стремленьи. — Эти стихи были написаны Державиным за несколько дней до его смерти на грифельной («аспидной») доске.

Нелепая сказка. — Автор этой легенды — нелепой сказки —неизвестен. Однако Н. И. Греч в своих «Чтениях о русском языке» приводит ее в качестве действительно имевшего место факта, подтверждавшего мировую известность нашего поэта.
Кубарь — волчок.
Бригадир — чин выше полковника, но ниже генерал-майора.

В 1782 г. был утвержден орден Святого Владимира, который, по словам Державина, «украсил» многих, превратив их в «кавалеров» данного ордена. Тогда же вошло в практику давать гвардейцам при их отставке чин бригадира, чем активно стали пользоваться молодые офицеры, не желавшие служить в армии и чуть ли не в массовом порядке покидавшие ее.
Нетопырь — крупная летучая мышь, которая, как и другие летучие мыши, неподвижно висит, зацепившись за уступ или неровность в пещерах, гротах, дуплах, но молниеносно при малейшей тревоге срывается в полет («вспархивает») и с такою же быстротой возвращается обратно на свое место, как только проходит опасность, принимая обычное положение — повисая вниз головой. В таком состоянии, как бы замерев, без движения и каких-либо признаков жизни, нетопырь может висеть часами, что и обыгрывается Державиным при шутливой возрастной самохарактеристике.
Беатус — брат мой. — Так начинается ода (2-й эпод) из книги «Эподов» (стихотворений, написанных ямбами) Горация. Своему переводу этой оды Державин дал заглавие «Похвала сельской жизни»: «Блажен! — кто, удалясь от дел. » и т. д. В оде «На счастье» слово «Беатус» (лат. beatus — блажен) Державин использует как имя собственное, иронизируя над своим недругом — графом П. В. Завадовским, который, желая показать свою «ученость», на каждом «роскошном пиру», по выражению Державина, читал вслух на латыни только это произведение Горация, так и не сумев осилить другие оды римского поэта.
. поля орющий. — то есть возделывающий, вспахивающий; от орать — пахать.
Хлор — герой «Сказки о царевиче Хлоре», написанной Екатериной II для своего внука.
. случайно дошла до сведения государыни. — В действительности «Фелицей» открывалось издание журнала «Собеседник любителей российской словесности», основанного Е. Р. Дашковой, самый первый экземпляр которого был преподнесен Екатерине II.
Досканец — небольшой деревянный ящичек, коробочка с откидной крышкой, шкатулка, ларец; так Державин поименовал золотую табакерку с 500 червонцами, подаренную ему Екатериной II.
Кади — судья у мусульман.
Факир (араб. нищий) — бродячий монах (дервиш) у мусульман, давший обет нищенства.
Фурии (римск. миф.) — богини мщения.
«Памятник» Державина — перевод-переложение оды Горация «К Мельпомене»; первоначально назывался «К Музе. Подражание Горацию».
. сказано в предисловии к изданным ныне его сочинениям. —В качестве цитаты якобы из предисловия к «Сочинениям Державина» Белинский приводит слова С. П. Шевырева из статьи «Общее обозрение развития русской словесности», справедливость которых как раз и оспаривает автор предисловия Н. Соловьев.

ГОРЕ ОТ УМА. Сочинение А. С. Грибоедова

Впервые — «Отечественные записки». 1840. № 1. Отд. V. С. 1—56. Печатается вторая половина статьи по изд.: Белинский В. Г. Полн. собр. соч. Т. III. М., 1953. С. 452 — 486.
Молох (миф.) — бог Солнца, огня и войны; символ неумолимой всеразрушающей силы.
Тирсис (Тирсит) — персонаж поэмы Гомера «Илиада», отличавшийся безобразной внешностью.
Поприщин — герой повести Н. В. Гоголя «Записки сумасшедшего».
«Инвалид» — газета, полное название «Русский инвалид» (1813 — 1861). Инвалидами тогда называли солдат, состарившихся на службе; близко нашему понятию «ветеран».
Молодой человек. — Здесь и далее цитируется вступление к «Ревизору»: «Характеры и костюмы. Замечания для господ актеров». Курсив Белинского.
«Сумбека» — балет Бланша; «Юрий Милославский» — роман М. Н. Загоскина; «Фенелла» — опера Д. Ф. Обера.
О ты, что в горести напрасно. — строка из «Оды, выбранной из Иова» М. В. Ломоносова.
. «Горе от ума». хуже даже «Недовольных». — это «объявил» Н. А. Полевой в рецензии на комедию М. Н. Загоскина «Недовольные».
. «Горе от ума» должно стоять подле комедии Фонвизина. — Имеется в виду рецензия Н. А. Полевого на второе издание «Горя от ума», помещенная в журнале «Сын Отечества».
. читал. трактаты о трагедии, производя ее от козла.— Имеется в виду статья А. Ф. Мерзлякова «О начале и духе древней трагедии и о характерах трех греческих трагиков», где истоки «комедии, трагедии и самого театра» возводятся в соответствии с древнегреческим мифом — «баснословием», к пляскам и песням, связанным с ритуалом жертвоприношения козла.
Анахарсис — скиф, посетивший Грецию в VI в. до н. э., ставший героем романа Ж.-Ж. Бартелеми «Путешествие младшего Анахарсиса по Греции».
. это горе, — только не от ума, а от умничанья.— Это суждение принадлежало М. А. Дмитриеву.
. сказать что-нибудь о предисловии. — Автором предисловия ко второму изданию «Горя от ума» и рецензии на первое издание комедии А. С. Грибоедова, опубликованной ранее в «Московском телеграфе», был Кс. А. Полевой.

О РУССКОЙ ПОВЕСТИ И ПОВЕСТЯХ г. ГОГОЛЯ

Впервые — «Телескоп», 1835. № 7 и 8. Печатается заключительная часть статьи по изд.: Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. Т. I. М., 1953. С. 284, 290 — 307.
Любви стыдятся, мысли гонят. — цитата из поэмы А. С. Пушкина «Цыганы».
Филемон и Бавкида — герои древнегреческой легенды, ставшие символом доброты и супружеской верности; когда боги спросили их о заветном желании, они ответили: не разлучаться до самой смерти и умереть в один и тот же день.
Привычка небом нам дана. — «Евгений Онегин». Глава вторая, строфа XXXI.
. тень в басне Крылова. — имеется в виду басня И. А. Крылова «Тень и Человек», герой которой сначала безуспешно пытался догнать свою тень, а затем также безуспешно пытался от нее убежать.
«Qu’il mourût!» , «Мoi!» , «Ах, я Эдип!» — восклицания Горация и Медеи из одноименных трагедий П. Корнеля и Эдипа из трагедии В. А. Озерова «Эдип в Афинах».
Между толпами. — здесь и далее цитируется рассказ В. Ф. Одоевского «Насмешка мертвого». В новой редакции под названием «Насмешка мертвеца» рассказ вошел в «Русские ночи» — символическую драму в прозе, как определил ее жанр сам писатель (См.: Одоевский В. Ф. Русские ночи. Л., 1976. С. 8, 50 — 51).
Немезида (гр. миф.) — богиня справедливого возмездия за преступления и гордыню; наказывает людей в соответствии с их виной.
«Пчела» — газета «Северная пчела» (1825 — 1864), издаваемая Ф. В. Булгариным (в 1825 — 1859 гг.) и Н. И. Гречем (с 1831 по 1859 г.).
. ужасное не может быть подробно. — цитируется статья С. П. Шевырева «„Миргород”, повести, служащие продолжением „Вечеров на хуторе близ Диканьки”».
. «Слышу». пожалованный в Поль де Коки. — Восклицание: «Слышу!» — ставил в заслугу Гоголю Шевырев в названной выше статье; в Поль де Коки «пожаловал» Гоголя Булгарин.
В «Арабесках» помещены два отрывка из романа. — В первой части «Арабесок» была помещена «Глава из исторического романа», во второй — «Пленник» — отрывки из задуманного, но не написанного Гоголем романа «Гетьман».
В одном журнале. — Имеется в виду указанная статья Шевырева о «Миргороде».
. от неприятной обязанности разбирать ученые статьи г. Гоголя. — Впоследствии в письме Гоголю от 20 апреля 1842 г. Белинский писал: «С особенною любовию хочется мне поговорить о милых мне „Арабесках”, тем более что я виноват перед ними: во время óно с юношескою запальчивостию изрыгнул я хулу на Ваши в „Арабесках” статьи ученого содержания, не понимая, что тем самым изрыгаю хулу на духа. Они были тогда для меня слишком просты, а потому и неприступно высоки. » (Полн. собр. соч. Т. XII. М., 1956. С. 108).

СОЧИНЕНИЯ АЛЕКСАНДРА ПУШКИНА

Статья восьмая
Впервые — «Отечественные записки». 1844. № 12. Отд. V. С. 45 — 72. Печатается в сокращении по изд.: Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. Т. VII. М., 1955. С. 431 — 472.
Истинная национальность (говорит Гоголь) состоит не в описании сарафана. — цитата из статьи Н. В. Гоголя «Несколько слов о Пушкине».
Ахилл, Аякс, Одиссей — герои поэм Гомера «Илиада» (первые два), «Одиссея».
Пенник — вино из заквашенного («запенившегося») перетертого хлеба; простое хлебное вино, близко нашему понятию «водка».
Смурной кафтан — мужская верхняя одежда из грубой темной («смурой»), некрашеной шерсти.
С кого они портреты пишут? — строки из стихотворения М. Ю. Лермонтова «Журналист, читатель и писатель».
. в «Онегине» нет целого. — это сказал Н. И. Надеждин в статье о седьмой главе «Евгения Онегина».
Антиподы (гр. anti — против, podes — ноги; буквально: те, кто расположен ногами (ступнями) друг против друга) — живущие на противоположных сторонах земного шара и относительно друг друга ходят (передвигаются) как бы «вниз головами». Люди средневековой Европы не могли понять, как такое возможно, чтобы их антиподы не просто «висели» вниз головами, но, находясь в таком положении, еще и ходили, не падая с Земли в бездну. В те годы это было предметом бесконечных разговоров и споров и служило важным «свидетельством» в пользу мнения, что Земля плоская и просто не может быть круглой.
Атлантида — так в произведениях древнегреческих философов назывался огромный остров, который в глубокой древности погрузился на дно Атлантического океана; споры о том, существовал или нет этот остров на самом деле, и месте, где он мог бы находиться, ведутся с античных времен по сей день.
Да из чего же вы беснуетеся столько? — строка из комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума» (д. IV, явл. 4).
Лик Дианы — Луна.
Диана (римск. миф.) — богиня охоты, живой природы, чистоты и целомудрия, а также Луны, с которой часто и отождествлялась.
. украдкою кивает на Петра. — Заключительная строка басни И. А. Крылова «Зеркало и Обезьяна».
Мельмот — герой романа «Мельмот Скиталец» (1820) ирландского писателя Ч.-Р. Мэтьюрина (1782 — 1824).
Гарольд — герой поэмы Байрона «Чайльд-Гарольд».
Квакеры (англ. — трясун) — представители одной из разновидностей протестантизма, отрицающей церковную организацию, духовенство и обряды; выступали против насилия и войн; сторонники воздержанного образа жизни. В представлении тех лет — сектанты-нигилисты.
Гимен — Гименей (греч. миф.) — бог брака.
Морфей (греч. миф.) — бог сна и сновидений.
Фараон — название одной из азартных карточных игр, где играющий называет карту, на которую делает ставку, а затем карты из колоды раскладываются на левую и правую стороны, выпавшая налево — выигрывает, направо — проигрывает. Так, сначала выигрывает, а потом проигрывает Германн в «Пиковой даме» Пушкина.
Фея (кельтск. и германск. миф.) — воздушное, неземное, сверхъестественное существо.
Сильфиды — мифические духи воздуха, легкие и подвижные существа, олицетворяющие стихии воздуха.
Статья девятая
Впервые — «Отечественные записки». 1845. № 3. Отд. V. С. 1 — 20. Печатается в сокращении по изд.: Белинский В. Г. Полн. собр. соч. Т. VII. С. 473 — 504.
Шутихи — фейерверки.
Притчи — басни. О том, что «в сем роде» А. П. Сумароков «далеко превосходит. Федра и де ла Фонтена», говорится в «Опыте исторического словаря о российских писателях» (М., 1772. С. 207 — 208) Н. И. Новикова.
Вольмар и Юлия — герои романа Ж.-Ж. Руссо «Юлия, или Новая Элоиза»; Малек-Адель — герой романа М. Коттен «Матильда, или Крестовые походы»; де Линар — герой романа В. Крюднер «Валерия»; Вертер — герой романа И.-В. Гёте «Страдания молодого Вертера»; Грандисон — герой романа С. Ричардсона «История сэра Чарльза Грандисона»; Еруслан Лазаревич — герой одноименной сказки; Кларисса — героиня романа С. Ричардсона «Кларисса Гарлоу»; Дельфина —героиня одноименного романа А.-Л.-Ж. де Сталь.
Вот еще отрывок из «Онегина», который. напечатан в IX томе. — Имеется в виду IX том (СПб., 1841) «Сочинений Александра Пушкина» (в 11 томах, 1838 — 1841).
Лета (греч. миф.) — река забвения в царстве мертвых; «потонуть», кануть в Лете — навсегда исчезнуть из памяти людей, пропасть навечно.

СТИХОТВОРЕНИЯ М. ЛЕРМОНТОВА

Впервые — «Отечественные записки». 1841. № 2. Отд. V. С. 35 — 80. Печатается в сокращенном виде (опущено начало статьи) по изд.: Белинский В. Г. Полн. собр. соч. Т. IV. М., 1954. С. 502 — 547.
Муж кровей — такого выражения нет ни в посланиях Андрея Курбского Иоанну Грозному, ни в его же «Истории о великом князе Московском», однако он часто говорит о Грозном как представителе «рода кровопивцев», который никак не устает «пить нашу кровь». Об Иоанне Грозном как «Лудовике XI нашей истории» см.: Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. IX. Гл. VII.
И что ж осталось. — строки из Эпилога поэмы А. С. Пушкина «Полтава».
. Другой властитель наших дум. — строка из стихотворения А. С. Пушкина «К морю» (первым «властителем» там назван Наполеон). Этой цитатой, к тому же подчеркнутой, выделенной курсивом, Белинский как бы продолжает в унисон Пушкину начатый им перечень, открыто заявляя, что после Байрона «другим» (а по счету третьим) «властителем наших дум» стал Лермонтов.
Мы все учились понемногу. — «Евгений Онегин». Глава первая, строфа V.
. которую Гегель называет в Шиллере пафосом!.. — См.: Г.-В.-Ф. Гегель. Эстетика: В 4 т. Т. 1. М., 1968. С. 301.
. погибший жизни цвет. — «Евгений Онегин». Глава вторая, строфа X. У Пушкина: «Он пел поблеклый жизни цвет. »
Я не люблю тебя: мне суждено судьбою. — стихотворение И. П. Клюшникова «Я не люблю тебя. ».
Надежда!может быть, под бременем годов. — строки из стихотворения И. П. Клюшникова «Весна».
. глубокомысленный критикан. — это о критике В. С. Межевиче (1814 — 1849), опубликовавшем свою статью о стихотворениях Лермонтова в газете «Северная пчела» (1840).
«Галуб» — под таким заглавием была опубликована тогда поэма А. С. Пушкина «Тазит».
Кастальский ключ — родник на горе Парнас, наделявший всех припавших к нему пророческой и творческой силой.
Ипокрена (Иппокрена) — источник на Геликоне (горном массиве в Греции), возникший от удара копытом Пегаса, в котором купались музы, обитавшие на Геликоне.
. что-то похожее на немецких студентов. — Белинский имел в виду трагедии поэта и философа-славянофила А. С. Хомякова (1804 — 1860) «Ермак» и «Дмитрий Самозванец», герои которых напоминали «скорее немецких студентов старого доброго времени», чем «казаков XVI столетия» (См.: Белинский В. Г. Полн. собр. соч. Т. VIII. М., 1955. С. 65).

Белинский статья 6